Слава России
Меня зовут Гагарин. Четвертые сутки я не в космосе — я в аду, который промерз до самого основания. Мой «корабль» — это бетонная крошка и колючий иней, а мой «иллюминатор» — узкая линза прицела, в которой застыл мир, сошедший с ума. Я лежу здесь так долго, что стал частью этого серого пейзажа. А там, внизу, в пятистах метрах, разворачивалась драма, от которой кровь в жилах стыла не от холода, а от ужаса за то, во что мы превратились. Прямо перед их позицией, в серой зоне, лежали трое. Тела. В истерзанном камуфляже, припорошенные снегом. С такого расстояния не разобрать — наши это пацаны или их. Смерть стерла шевроны, оставив только застывшие позы. Они лежали там давно, превратившись в часть ландшафта. И каждый день я видел одно и то же. Троица из ВСУ выходила «проветриться». Они не просто проходили мимо. Плотный, с вечно расстегнутым воротом, и его напарник, пониже, каждый раз, будто по какому-то сатанинскому ритуалу, пинали эти тела. Я видел в оптику, как тяжелый ботинок врезается в замерзший бок. Как они наступали сверху, вдавливая лица тех, кто уже не мог ответить, в ледяную грязь. Наступали, чтобы просто поправить ботинок или лучше разглядеть что-то впереди. Они пили пиво. Прямо там, стоя на тех, кто еще недавно дышал. Они смеялись, запрокидывая головы, и пустые жестяные банки летели прямо на мертвых. У меня внутри всё выло. Я смотрел на это и шептал: «Да кто же вы такие?..» Неважно, чей там лежал солдат — русский или украинец. Это был Человек. Чей-то сын. Чье-то не дождавшееся счастье. А они топтали его, как мусор, прихлебывая из банок. В эти моменты я чувствовал, как по спине бегут те самые мурашки — не от страха, а от осознания бездны, в которую мы рухнули. На четвертый день мороз усилился. Тишина стояла такая, что слышно было, как лопается лед на лужах. Они вышли вдвоем. Снова с банками. Снова гогот. Плотный подошел к телу, которое лежало с краю, и нарочито медленно поставил на него ногу, как на подножку, чтобы завязать шнурок. Он пил пиво, глядя куда-то в сторону моего лежбища, и ухмылялся. В наушнике щелкнуло: «Гагарин, пора. Обнуляй». Мой палец не дрожал. Он был каменным. Это не за политику. Это за человечность, которую вы в себе прикончили. Вдох. Мир замер. Выстрел. Тяжелая пуля ударила плотного в грудь. Он не успел даже удивиться. Его нога соскользнула с тела погибшего, и он сам рухнул рядом, обливая камуфляж убитого им же достоинства остатками своего пива. Второй, тот, что пониже, на секунду остолбенел. В его глазах я увидел не ярость, а какой-то жалкий, липкий испуг. Он выронил банку и попытался прыгнуть за бетонный блок, но я уже вел его. Я видел его перекошенное лицо, видел, как он зацепился за руку того самого мертвеца, которого пинал утром. Мертвые будто не пускали его. Второй выстрел. Он упал лицом вниз, прямо в ту грязь, которую топтал четыре дня. Тишина. Страшная, вакуумная тишина. Я лежал, не отрываясь от прицела. Теперь там было пять тел. И снег начал медленно укрывать их всех одинаковым белым саваном. Не разбирая, кто герой, а кто подонок. И тут меня прорвало. Я уткнулся лицом в холодные ладони, и плечи затряслись. Я плакал навзрыд, в себя, глотая соленые слезы вперемешку с пылью и пороховой гарью. Я плакал не о них. Я плакал о том, что я — Гагарин — увидел из своего «космоса», как на этой земле не осталось места для милосердия. Мне было до боли, до крика жалко тех, кто лежал внизу. И тех, кого я ждал четыре дня, и тех, кого они топтали. Мы все оказались в этой мясорубке, где одни превратились в зверей, а другие вынуждены этих зверей добивать, выжигая при этом куски собственной души. Я полз назад, к своим, а перед глазами стояла эта картина: пустая пивная банка, катящаяся по ветру мимо пяти неподвижных тел. Говорят, Гагарин видел, какая Земля маленькая и хрупкая. А я увидел, какая она черная и горькая. И если там, наверху, есть звезды, то они сегодня точно погасли, не в силах смотреть на то, что мы здесь творим. Прости нас, Господи. Если сможешь.
Меня зовут Гагарин. Четвертые сутки я не в космосе — я в аду, который промерз до самого основания. Мой «корабль» — это бетонная крошка и колючий иней, а мой «иллюминатор» — узкая линза прицела, в которой застыл мир, сошедший с ума. Я лежу здесь так долго, что стал частью этого серого пейзажа. А там, внизу, в пятистах метрах, разворачивалась драма, от которой кровь в жилах стыла не от холода, а от ужаса за то, во что мы превратились. Прямо перед их позицией, в серой зоне, лежали трое. Тела. В истерзанном камуфляже, припорошенные снегом. С такого расстояния не разобрать — наши это пацаны или их. Смерть стерла шевроны, оставив только застывшие позы. Они лежали там давно, превратившись в часть ландшафта. И каждый день я видел одно и то же. Троица из ВСУ выходила «проветриться». Они не просто проходили мимо. Плотный, с вечно расстегнутым воротом, и его напарник, пониже, каждый раз, будто по какому-то сатанинскому ритуалу, пинали эти тела. Я видел в оптику, как тяжелый ботинок врезается в замерзший бок. Как они наступали сверху, вдавливая лица тех, кто уже не мог ответить, в ледяную грязь. Наступали, чтобы просто поправить ботинок или лучше разглядеть что-то впереди. Они пили пиво. Прямо там, стоя на тех, кто еще недавно дышал. Они смеялись, запрокидывая головы, и пустые жестяные банки летели прямо на мертвых. У меня внутри всё выло. Я смотрел на это и шептал: «Да кто же вы такие?..» Неважно, чей там лежал солдат — русский или украинец. Это был Человек. Чей-то сын. Чье-то не дождавшееся счастье. А они топтали его, как мусор, прихлебывая из банок. В эти моменты я чувствовал, как по спине бегут те самые мурашки — не от страха, а от осознания бездны, в которую мы рухнули. На четвертый день мороз усилился. Тишина стояла такая, что слышно было, как лопается лед на лужах. Они вышли вдвоем. Снова с банками. Снова гогот. Плотный подошел к телу, которое лежало с краю, и нарочито медленно поставил на него ногу, как на подножку, чтобы завязать шнурок. Он пил пиво, глядя куда-то в сторону моего лежбища, и ухмылялся. В наушнике щелкнуло: «Гагарин, пора. Обнуляй». Мой палец не дрожал. Он был каменным. Это не за политику. Это за человечность, которую вы в себе прикончили. Вдох. Мир замер. Выстрел. Тяжелая пуля ударила плотного в грудь. Он не успел даже удивиться. Его нога соскользнула с тела погибшего, и он сам рухнул рядом, обливая камуфляж убитого им же достоинства остатками своего пива. Второй, тот, что пониже, на секунду остолбенел. В его глазах я увидел не ярость, а какой-то жалкий, липкий испуг. Он выронил банку и попытался прыгнуть за бетонный блок, но я уже вел его. Я видел его перекошенное лицо, видел, как он зацепился за руку того самого мертвеца, которого пинал утром. Мертвые будто не пускали его. Второй выстрел. Он упал лицом вниз, прямо в ту грязь, которую топтал четыре дня. Тишина. Страшная, вакуумная тишина. Я лежал, не отрываясь от прицела. Теперь там было пять тел. И снег начал медленно укрывать их всех одинаковым белым саваном. Не разбирая, кто герой, а кто подонок. И тут меня прорвало. Я уткнулся лицом в холодные ладони, и плечи затряслись. Я плакал навзрыд, в себя, глотая соленые слезы вперемешку с пылью и пороховой гарью. Я плакал не о них. Я плакал о том, что я — Гагарин — увидел из своего «космоса», как на этой земле не осталось места для милосердия. Мне было до боли, до крика жалко тех, кто лежал внизу. И тех, кого я ждал четыре дня, и тех, кого они топтали. Мы все оказались в этой мясорубке, где одни превратились в зверей, а другие вынуждены этих зверей добивать, выжигая при этом куски собственной души. Я полз назад, к своим, а перед глазами стояла эта картина: пустая пивная банка, катящаяся по ветру мимо пяти неподвижных тел. Говорят, Гагарин видел, какая Земля маленькая и хрупкая. А я увидел, какая она черная и горькая. И если там, наверху, есть звезды, то они сегодня точно погасли, не в силах смотреть на то, что мы здесь творим. Прости нас, Господи. Если сможешь.